Гембельский аккорд

Владимир Моисеевич был подтянут, бодр и всегда в хорошей физической форме. Возможно потому, что он преподавал физику, а возможно потому, что приезжал в школу на велосипеде.

Его выпуклые глаза почти до половины прикрывали веки, от чего казалось, что на окружающее он смотрит нехотя и даже через силу. Посреди его худощавого лица располагался массивный нос, который без преувеличений можно было назвать шнобель, на нем сверху очки — большие и в толстой оправе, придававшие невероятно профессорский вид.

Владимир Моисеевич преподавал физику не только старшеклассникам, но и учителям физики на переменах, чтобы они имели, что сказать на своих уроках. Для поступающих в вузы он проводил подготовительный нулевой урок, который, по странному стечению начинался в семь сорок. Класс набирался почти полный, но меня там не было. Просто потому, что в такую рань это было не реально.

Владимир Моисеевич готовил лабораторные работы, подолгу задерживаясь после уроков в подсобке кабинета физики, оборудованного по последнему слову тогдашней техники. В классе стояли лабораторные ученические столы, расположенные амфитеатром, удивительные приборы в шкафах, кинопроектор с экраном, телевизор и даже темные шторы с электромоторчиком.

Все это великолепие управлялось с почти волшебного пульта с тумблерами и лампочками под наклонным стеклом на огромном преподавательском столе возле раздвижной доски, по типу институтской.

Все было очень серьезно. И Владимир Моисеевич тоже. Он никогда не шел на компромиссы и на него никак не действовали уговоры, эмоции, обещания. Но самое главное, у него нельзя было накопить авторитет. Недрогнувшей рукой он ставил в журнал двойки самым патентованным отличникам. Глядя полуприкрытыми глазами через очки на жертву, он приговаривал:

— Я тебе пока поставлю «двоечку», но ты не расстраивайся. Это нужно не мне, это нужно тебе. Когда ты выучишь, я тебе точно так же поставлю «пятерочку».

Десятый класс заканчивался и мое положение оставалось шатким. Риск получить «четверку» в аттестат отравлял впечатление от экспериментов и формул в этом предбаннике большой науки. Мне нужно «пять» – это я знал твердо, увы, гораздо тверже, чем сам предмет.

Но мне улыбнулась удача. Она выглянула из подсобки физического кабинета и загадочно подмигнула  веснушчатой физиономией Жана.  Как шпион уходящий от хвоста, он посмотрел вправо-влево и огромными прыжками поднялся по ступенькам амфитеатра на галерку.

— Что? – в упор спросил я.

— Кароче, ему, — Жан указал большим пальцем себе за спину, — надо ремонт. Мы с Лёпой подписались. За «пятерку» на экзамене. Но нужно три человека. Идешь?

— Что будем делать? – заподозрил я подвох.

— Та ерунда – закатать валиком потолок и стены. Я тебе говорю – втроем за два дня управимся. Он сказал, что это будет наш гембельский аккорд.

Я на секунду завис перед выбором «к сильным» или «к умным». Победила сила.

Ремонт для Жана был неплохим выходом…

Девятого марта, неотвратимо наступившего после восьмого,  учительниц в школе не хватало, и многие классы собирали по два на одном уроке. У нас шла химия, и Евгеше никак не удавалось навести порядок. Она то и дело покрикивала и грозилась, но это не помогало.

Жан сидел на задней парте, глядя невидящими глазами в учебник физики. Следующим был урок у Владимира Моисеевича, где ему не грозило ничего хорошего.  Он перелистывал страницы в надежде, что мозг их прочел, но понимая, что опять ничего помнит, отлистывал обратно. Окончательно измотавшись, в поисках поддержки он повернулся к Лёпе и покаянно произнес:

— Балин-н, больше никогда не буду пить, если на следующий день в школу…

Лёпа вдруг стал давится смехом и тоненько запищал:

— Хи-хи-хи, — шипел он, — вы слышали какие школьники пошли? Они не будут пить. Хи-хи-хи, если на завтра в школу, хи-хи-хи. А если завтра не в школу, то будут, хи-хи-хи.

Жан, оскорбленный в лучших чувствах, с обидой перекривлял Лёпу:

— О, о! Хи-хи-хи! Смотрите, Лёнечка заплакал, хи-хи-хи.

-Так, Паламарчук! – было видно, что Евгеша теряет контроль не только над классами, но и над собой, — быстро неси сюда свою тетрадь! Если тетради нет — получишь двойку!

Жан вздрогнул и затравлено оглянулся вокруг. Еще одна двойка по химии, это уже ни в какие ворота не лезло. А еще физика. За что? Помощи ждать было не откуда. Но тут, прямо перед ним плюхнулась тетрадь Вали Азоровой.

Жан вцепился в нее как в спасательный круг, и понес через весь класс, гордо держа перед собой.

Евгеша пролистнула тетрадку. Все записано, странно… И тут ее осенило:

— Это не твоя тетрадь! Она не подписана! Я ставлю двойку! – она занесла ручку над журналом.

Класс загудел как стадион в предвкушении гола.

— Что? Да она моя! Хотите я щас подпишу, — Жан потянул тетрадь на себя, и другой рукой попытался выхватить ручку.

Но Евгеша отклонилась, тетрадку не выпустила, пролистала ее еще раз и торжествующе заявила:

— Почерк женский! Встаньте, кто ему это дал! – она подняла тетрадь над головой, — что никто? Ну все, тогда я ставлю ему двойку!

Евгеша долго искала фамилию Жана в классном журнале. Потом поняла, что ищет в журнале не того  класса.

Она опять взялась за поиски, наконец хищно улыбнулась и что-то написала в журнале. Жан заглянул через плечо Евгеши, отшатнулся и побагровел.

— Ты что делаешь? Ты что дура? Та ты сдурела! — в бешенстве заорал Жан, недвусмысленно крутя пальцем у виска, — это моя тетрадь!

Евгеша оторопела от неожиданности, опять заглянула тетрадку и твердо произнесла:

— Это женский почерк! – а потом, словно осознав происходящее закричала в лицо Жану, —  что ты себе позволяешь! Вон из моего класса! И больше можешь сюда не приходить!

Рев стоял неимоверный.

— Ату его, ату, — во все горло орал Футя.

В пустом кабинете физики, с тревогой ожидающего ремонта, Владимир Моисеевич ставил нам задачу.

— Смотрите. Я хочу чтобы здесь был беленький потолочек. Я видел как соседи сделали у себя в квартире. Они перевели его на водоэмульсионочку. И в случае чего всегда можно подкрасить валиком. И не надо заводится с мелом и побелкой. После нее год отмываться. Я принесу две баночки из дому, и еще мне обещали две баночки хорошей, прямо с лакокрасочного завода.

— Владимир Моисеевич, — засопротивлялся Лёпа, — этого не хватит.

— Правильно. Поэтому я купил еще три баночки у Жанны Александровны. Она у себя в классе тоже хотела перевести потолок на водоэмульсионочку, но я ее отговорил. Если будет не хватать, то мы разведем ее водичкой.

— Но сначала, — продолжил Владимир Моисеевич, — надо снять мел, иначе красочка не будет держаться. Ведра, тряпки, лестницы  я вам дам. Вы потолок просто смоете и закатаете. А потом только покрасите панели и все.

Радостный свет в моей голове потускнел. Я покосился на Жана, пытающегося взять свое лицо под контроль.  Масштабы кабинета физики увиделись мне по-новому. Оказалось, что он по площади ровно в половину больше обычного класса. Но отступление было невозможным.

Я вспомнил реакцию Вицы, как-то странно посмотревшего на меня, когда я изложил ему новый метод получения «пятерочки». Он пожал плечами и сомнением сказал, что физику выучить легче, тем более, что ее все равно сдавать при поступлении.

Занятия были перенесены в другие помещения. А в кабинете физики началось…

Стоя на шатких стремянках с мокрыми половыми тряпками в руках мы «смывали» с потолка мел. Раскисшая жижа текла на лица, головы и за шиворот. Рот невозможно было отрыть, развозьганная каша сыпалась с потолка прямо в глаза.

 Особо тяжело приходилось Жану, несшему за всю затею моральную ответственность. Время от времени он размахивал вокруг себя тряпкой, то ли стряхивая с нее мел, то ли отгоняя от себя воспоминания, как однажды, на первое сентября, из огнетушителя уничтожил свежепобеленный потолок в школьном коридоре.

Хуже всего было то, что теоретически ожидаемого очищения, физически не происходило. Потолок оказался в серо-грязных разводах, которые не перекрыла бы никакая краска. Пол и великолепные лабораторные столы утопали в потеках, класс превращался в скользкое, непроходимое месиво. Радостное весеннее солнце торопилось все высушить, и становилось понятным, что отмывать придется не только столы и пол, но еще и стены – а то на них «красочка не ляжет».

И в момент, когда мы готовы были поддаться панике, из подсобки вышел наш работодатель. Он посмотрел на происходящее через больше обычного выпученные глаза и дал отбой.

— Так, мы сделаем иначе, — сказал он. – Завтра принесете из дома шпателя и мы просто все сошкрябаем.

С утра, но уже без  энтузиазма, начался сошкряб. В повисшей в воздухе меловой пыли не было видно ни потолка ни рук. Глубокие борозды пролегли в когда-то ровной поверхности потолка.

Осыпающийся мел толстым слоем покрывал все внизу, но мы не сдавались. Процесс близился к концу. Завершающей жирной точкой стал обвалившийся с потолка огромный пласт шпаклевки едва не разбивший научно-волшебный пульт.

На грохот из подсобки выскочил Владимир Моисеевич, и гладя на Жана втянувшего голову в плечи, заорал:

— Все хватит!! Давайте уже красить, — и тут же, взяв себя в руки, добавил, — Леня, пошли возьмешь краску.

Краска была не ахти, но терпимая. Мы закатывали потолок, за одно покрывая столы меленькими брызгами.

В целом, получалось неплохо. Краска быстро закончилась, но в подсобке нас ожидало еще пять банок и мы не экономили.

— Владимир Моисеевич! – позвал Лёпа, — краска закончилась, давайте еще!

Владимир Моисеевич с хозяйским видом поставил еще три банки на стол. Он не без удовлетворения посмотрел на результат нашей работы и скрылся в подсобке.

Лёпа открыл банку и обмакнул кисточку. Краска оказалась жидковатой. Лёпа помешал ее отверткой.

— Владимир Моисеевич! – крикнул он, — краска жидкая…

— Так ты ее размешай, она просто осела на дне.

— Я уже размешивал, сами посмотрите!

Из подсобки появилось настороженное лицо Владимира Моисеевича. Он взял отвертку и с усилием шкрябая по дну помешал.  Раздался отчетливый металлический звук.

Он помешал еще и вынул отвертку с которой капала подкрашенная белым вода. Раздался стук в дверь и в класс зашла биологичка.

— О, здравствуйте, я зашла посмотреть как у вас продвигается ремонт. Я тоже хотела потолок водоэмульсионкой покрасить, — она придирчиво посмотрела вверх, потом на стоящие на столе банки, — Хорошая водоэмульсионка, только не берите у Жанны Александровны, у нее какая-то водичка, — сказала она закрывая за собой дверь.

Словно не веря своим глазам, Владимир Моисеевич еще раз помешал в банке, пытаясь зацепить на  дне несуществующую краску. С отвертки опять текла белесая жидкость.

Дверь распахнулась и  в класс зашла Евгеша. Она осмотрелась.

— Не плохо получается, надо будет и себе так сделать, — заявила она и заговорщески прошептала, — если краски не хватит, у Жанны Александровны лучше не берите. Краска у нее не очень.

Владимир Моисеевич обреченно посмотрел в закрывшуюся за химичкой дверь и скомандовал:

— Следующую!

Лёпа отрыл и помешал. Все надежды рухнули.

— А эту? — Владимир Моисеевич ткнул в последнюю банку .

Результат был тот же. Стоя перед тремя открытыми банками, Владимир Моисеевич изо всех сил пытался поднять веки, от чего его лоб превратился в густую гармошку.

— Как вам это нравится, — он опять обмакнул отвертку, и посмотрел на стекающую струйку,-  я купил у Жанны Александровны три баночки водички по пятнадцать рублей!

Дверь в класс распахнулась и зашла англичанка.

— О, вы таки делаете водоэмульсионку. Я тоже думала, но не знала где взять краску. Жанна Александровна мне предлагала, но она мне показалась слишком разбавленной…

Владимир Моисеевич с трудом повернулся в ее сторону, но дверь уже закрылась.

Он опять пошкрябал по дну банки:

— Нет, вы себе представляете, она продала мне три баночки водички! По пятнадцать рублей! – он тяжело вздохнул, — От учителя, от учителя истории и обществоведения я такого, ну вообще, не ожидал.

— Ничего,- оптимистично заявил Лёпа,- у вас же есть еще две банки, мы постараемся их растянуть на все.

Услышав это Владимир Моисеевич почему-то закусил губу, повернулся на каблуках и скрылся в подсобке.

Эпилог.

Под ярким весенним солнцем,  учеников средних классов вывели на субботник. Они были вооружены лопатами, как будто собирались окапывать деревья, но вместо этого шкрябали асфальт. Отвратительный скрежет заполнял все вокруг, разрушая весеннюю гармонию.

Я подошел к входным дверям школы, возле которых с трагическим лицом стоял Владимир Моисеевич.

— Здравствуйте Владимир Моисеевич, вы проводите субботник? Сегодня же только вторник.

Вместо ответа он обреченно махнул рукой. И тут я увидел, что все шкрябают лопатами тонкую, но очень яркую и длинную, уходящую за поворот дорожку белой краски.

— Ты представляешь. Я решил поменять свою красочку, на ту , хорошую, что мне принесли с завода. Я поставил ее на багажник и повез домой. По дороге кришечка на баночке приоткрылась и вся красочка понемножечку вытекла. Полосочка вышла почти до дома…

Олег Дзюбенко

OlegDzen,

февраль, 2020